Под салютом великой Победы Т.2 2020

248 портрета, внутренне собралась и склонилась низко над столом. Перо заскрипело по бумаге: «Здравствуй, сыночек мой, свет Васенька! Все, жду-жду, да видать, не дождусь весточки от тебя. Люди говорят: брось дурить, старая, столько лет прошло после войны, будь она неладна, а ты все пишешь и пишешь. Кому? Куда? Я, Василек, и не писала бы, да ведь до сих пор возвращаются мужики с войны. Вот, нашей Агрипины сын Григорий (помнишь, они через улицу жили). Уж и похоронка на него была, и поминки справили, все как полагается. Агрипина часто жалилась: разве по-христиански, по-людски, когда от человека даже могилы не остается. Выходит, по-людски – надежда остается, а человек надеждой живет. Вернулся Григорий. Вот радость была! А мне бы знать, что жив ты и здоров и ничего больше не надо. То, что богом на земле мне отмерено, я прожила, куда еще? Если узнаю, что ходишь ты где-то: далеко ли, близко, живой-здоровый, с легким сердцем в гроб лягу. Помню, батя твой, когда ты родился, все нарадоваться не мог. Говорил: «Вот вырастет наш Василек, на ноги поставим, ремеслу обучим, женим его на красивой работящей девке, нарожает она ему сынов, нам внуков, и пустит наш род глубокие корни». Ан, нет. Видишь, как судьба распорядилась. Фашист проклятый взял и подрубил этот корень. А может, ты жив. Василек, да позабыл свою старушку- мать? И то думаю: не мог ты меня забыть. Всегда такой ласковый, добрый был, ладненький, все наглядеться на тебя с батькой не могли. Помнишь, как зимой с улицы воробышка принес? Он тогда на морозе совсем обмяк, а ты его – в избу, дыханием своим отогрел. Так он всю зиму с нами и прожил. Плоха я стала, сыночек, очень плоха. И глаза совсем худо видят, руки-ноги не слушаются. Врачи говорят: от старости это, да и думами ты себя, Анастасия, извела. Да разве, Василек, соколик мой, есть лекарство oт памяти? Разве могу я забыть тебя, махонького, в зыбке, как ты рученьки ко мне тянул... как первый раз «мама» сказал... как ходить начал? Эх, Василек, Василек, тяжко мне без тебя...»