521 Женщина-мать спать зимними ночами, слыша в печном чувале шум ветров. Ты рано заболела, и врачи не рекомендовали больше рожать. Но ты очень любила детей и родила еще Толю и Валю. Мама… Что может быть дороже человека, подарившего жизнь. Счастье, надежды, радость матери – их дети. Они же – ее печаль и боль. Мама… Все другое ничто перед этим святым именем, все другие похвалы – пустота перед чувством сыновней благодарности и любви. Сначала ты ждала моего появления, потом первого шага, первого слова… Потом ты учила меня писать. Брала мою руку и старательно выводила буквы. Из букв складывались слова: Родина, Мир, Счастье. Зимой с братом и соседскими мальчишками Толей Колбеевым, Юрой Семеновым, Колей Семеренко перебрасываемся снежками, строим из снега крепости. А мама предупреждает, что холодно на улице, что можно простыть. Вечером у меня поднялась температура, я лежал на диване, бредил и звал тебя. А ты была рядом. Ты не отходила от меня даже ночью. Осторожно клала свою мягкую, добрую руку на мой влажный лоб и говорила: «Все будет хорошо, сынок». А ты помнишь, мама, как ты вела меня в школу? В первый раз. Ты, конечно, встала раньше меня. Приготовила поесть, погладила школьную форму, нарвала в саду пышный букет астр. И мы пошли в школу. Ярко светило солнце, замечательный денек разыгрался, словно приветствовал учеников: «В школу, ребятишки, спешите в школу…» Самое странное, чем дальше идет время, тем яснее и ярче становятся мои воспоминания о маме. В детстве я просыпался не от пения птиц за окном, не от запаха травы, не от солнышка за окном, а от голоса мамы: «Сынок, просыпайся, родной. Я оладушек напекла». Голос у тебя был необычный, мягкий и звонкий, как первая капель. Кажется, это было совсем недавно. Я выскакивал на крыльцо родительского дома в добрый мир! Пахло березовым дымом, выходящим из труб, и лепешками, жаренными на подсолнечном масле. Свежий воздух из окрестных лесов входил в мою грудь, переполнял радостью каждую кровинку. Пахло листвой, пригретой на солнце. Пахло лугом, котлованом, который был прямо за нашим огородом, и мокрыми березами. Если бы я ничего не видел, а только вдыхал живительный воздух лесов и нашего озера, и того вполне бы хватило, чтобы быть счастливым. А я еще видел, и глядел во все глаза. Я прыгаю на крыльцо, пою от счастья жить на белом свете. Я бегаю по траве, которую бабушка Саша называла спорыш. Еще эту муравушку называли у нас гусиной травой. Она очень живучая: по ней ездят на телегах, тракторах, машинах, а она все растет, заполняет все колеи и следы лошадиных копыт. Растет даже гуще там, где ее мяли колесами. Я видел на ярко-зеленой траве белые стайки гусей и гусят, которых мама выпускала со двора рано-рано. Ты всегда просыпалась засветло, как и все женщины в деревне, брала подойник и шла доить буренку. Затем кормила овчарку Верного и не только наших кошек, но и чужих, которые были на нашем дворе. К живности у тебя было отношение необычное. Ты разговаривала с ними, придумывала им ласковые клички. Лошадей деда Земляка
RkJQdWJsaXNoZXIy MTY3OTQ2