Сибирские огни, 2006, № 11

АЛЕКСАНДР ЩЕРБАКОВ № ОНА САМА СКАЖЕТ... * * * — Сама скажет... Это замечательно! — подытожил Виктор Петрович обсужде­ ние моей байки. — Ну, а песня «При лужке, лужке...» из запасов деда Никифора и нам уже вроде шепчет, — добавил он и кивнул тетке. Ту не надо было долго упрашивать. Она тотчас, привстав и поводя рукой, как заправский дирижер, запела чисто и задорно, так что мы, заслушавшись невольно, подхватили за ней только с третьей строки зачинного куплета: «А при знакомом т а ­ буне конь гулял по воле...» Песня вышла куда с добром. За нею последовали другие подобные. Кажется, « Скакал казак через долины...», «П о деревне ходила со с та ­ дом овец...», непременный «Ой, мороз, мороз...». Виктор Петрович разошелся, разогрелся, пел мощно, на всю катушку и с удо­ вольствием, то опускал, то запрокидывал поседелую голову, и тогда совсем закры­ вался его пораненный, полуприщуренный глаз, что придавало лицу сосредоточен­ ное и в то же время хитроватое выражение: ну-ну, мол, сейчас мы проверим вас на знание песен русской деревни и вообще на наличие духа народного... И мы с Леони­ дом Васильевичем старались, как могли, не отставать от ведущих. Особенно дружно и, если можно так сказать, ударно спели, помнится, « Отец мой был природный пахарь...» Тут довелось запевать мне и вести, по пути подска­ зывая не всеми твердо знаемые слова, ибо в моем селе Таскино, помнившем и красных партизан-щетинкинцев, и колчаковский разбой, эта песня была в большом ходу, ее знал назубок, как говорится, и стар, и мал. «Поводырь» тут нужен был еще и потому, что песня имела много вариаций — по отдельным строкам и по целым куплетам или очередности их. Особенно, помню, понравилась Виктору Петровичу наша таскинская концовка, когда в венчающем песню куплете «Зайду я на гору кру­ тую, Село родное погляжу: Горит, горит селородное, Гори т отцовский домрод­ ной » при повторном исполнении двух последних строк заключительная звучит уже чуть иначе: «Гори т, горит селородное, Гори т всяродина моя!». Это «чуть» восхи­ тило Астафьева, и он долго качал головой, приговаривая: — Ох, как это здорово! Какое мощное обобщение — от «горит село родное» к «горит вся родина моя». Вот она, народная-то мудрость: так просто и так значитель­ но! Наш брат тут бы пять страниц измарал, а такой выразительности не добился. И строгий к слову поэт Леонид Решетников разделял его восхищение... Как это обычно бывает в подобных случаях, после общих песен, словно бы разом пришедших на ум, «хористы» начинают предлагать какие-то менее знакомые, так сказать, из личного репертуара, и тогда один за другим они невольно превраща­ ются в «солистов», лишь слабо поддерживаемых остальными. Наша хозяйка, к при­ меру, начала было «А гдемне взять такую песню И о любви, и о судьбе...», воспри­ нятую ею «из радива», но больше никто среди нас слов толком не знал, и песня быстро увяла. Виктор Петрович, кажись, запевал «Не вейтеся, чайки, надморем...», но она тоже не пошла дальше первого куплета. Довелось и мне «показать» несколько «своих» песен, застрявших в памяти со времен деревенского детства: «Течетречка по песочку...», «А в Минусинске тюрьма большая...», «По Сибири долго шлял­ ся...», «Прощайте, аленькие губки, прощай, брунэточка моя...». Но они также не были поддержаны за малоизвестностью, хотя вызвали большой интерес своим сю­ жетным строем, содержанием и необычными мелодиями, и я частью спел, а частью просто продекламировал их взыскательным слушателям. — Да-а, забывается ныне такая вот красотища и душевность такая, — вздохнул Астафьев. — Теперь ведь про любовь как поют? «Илишь тебя не хватает чуть- чуть ...», а то и похлеще: «Приезжай комне на БАМ, я тебе нарельсах дам...», — и он захохотал раскатисто, озорно и заразительно. Показывая нашенские песни, я еще хотел сравнить слова со здешними и прове­ рить, насколько широко было их хождение по краю. Но оказалось, что многие тас- кинские песни не долетали до Овсянки, как, наверно, и овсянковские до нас. Меня, допустим, удивило, что старинная песня «Ходя т пароходы, огоньки горя т...», ко­ торую часто певали в нашем абсолютно сухопутном селе, была неизвестна овсян- ковцам, жившим на самом берегу великой реки, где под окнами действительно день 112